Содержание
-
На террасе собралось всё женское общество...
На террасе собралось всё женское общество. Они и вообще любили сидеть там после обеда, но нынче там было ещё и дело. Кроме шитья распашонок и вязанья свивальников, которым все были заняты, нынче там варилось варенье по новой для Агафьи Михайловны методе, без прибавления воды. Кити вводила эту новую методу, употреблявшуюся у них дома. Агафья Михайловна, которой прежде было поручено это дело, считая, что то, что делалось в доме Лёвиных, не могло быть дурно, всё-таки налила воды в клубнику и землянику, утверждая, что это невозможно иначе; она была уличена в этом, и теперь варилась малина при всех, и Агафья Михайловна должна была быть приведена к убеждению, что и без воды варенье выйдет хорошо.
Лев Николаевич Толстой, Анна Каренина (1873–1877) -
На Троицу, впервые в этом году, я навестил Манчестер...
На Троицу, впервые в этом году, я навестил Манчестер. На белом Мерседесе мы ехали из аэропорта в город. Мы выбирали окружные пути с неспешным субботним движением. По дороге мы говорили о работе и близких друзьях. И постоянно было чувство, что я во сне, и вот-вот проснусь. Четыре дня слились в один. Я остановился в своём старом общежитии, в том же коридоре, в котором я жил пионервожатым. Студенты стали тише. Теперь они поздно ложатся и рано встают. В Манчестере мне удалось замедлить ход времени, отдышаться, вздохнуть и подумать. Курс прошёл на отлично. Мы играли в бадминтон, и все увидели, как сильно я сдал. Мы навёрстывали упущенное в корейских, китайских и японских ресторанах. Пили пятичасовой чай с пирожными в розовых гостиных, а после гоняли голубей в уютном парке Джона Оуэнса. И так хотелось пройтись вечером одному по любимому маршруту, но не оставалось сил. Из Англии я экспортировал тёплые чувства, пять килограммов Басмати и четыреста пакетиков леди Грей. Возвращение было лёгким, словно я проснулся, а Манчестер и мои друзья были чудесным сном.
-
На четыре дня я летал в Дюссельдорф...
На четыре дня я летал в Дюссельдорф. Парижский аэропорт Шарля де Голля—лучший аэропорт в мире. Лучший из тех, в которых я побывал. Высокие потолки, стены из стекла, широкие кожаные сидения, полки с газетами на ключевых европейских языках, прозрачные рукава коридоров, футуристическое, но не надуманное, а функциональное просторное здание. Аэропорт большой, но не громоздкий и необъятный, а стильный и в тоже время уютный. В каждом терминале бесплатный интернет и фонтаны с питьевой водой. Уже в аэропорту я окунулся и вдохнул динамичность столичной жизни.
-
Освобождение Толстого
В эти дни я читаю детальную биографическую работу Бунина о Толстом «Освобождение Толстого». Это глубокий анализ Толстого-человека и интерпретация его жизненного пути, впечатления от личного знакомства и собранные по крупицам рассказы людей, знавших Толстого лично—детей, друзей, вхожих в дом писателя, критиков. Следуя Бунину Толстой был самородком, необыкновенно талантливым человеком, который постоянно работал над собой, учился, совершенствовался. Уже в старости он за два месяца выучил греческий язык, чтобы читать Гомера в оригинале. Вероятно до конца Толстого не чувствовал и не понимал никто. На него вешали ярлыки, называли апостолом, искали выгоду в его гражданской и религиозной позиции. Для западных авторов и исследователей он вообще остался дремучим стариком «заново открывавшем уже давно открытые Америки», кем-то вроде литературного эквивалента Распутина. Слушая Бунина, его интимный разговор с читателем, возвышаешься и освобождаешься сам. Многие записи его поражают своей откровенностью, простотой:
-
Ужасно легко быть бесчувственным днём...
Машина поднялась в гору, пересекла освещенную площадь, потом ещё поднялась, потом спустилась в темноту и мягко покатила по асфальту темной улицы позади церкви Сент-Этьен-дю-Мон, миновала деревья и стоянку автобусов на площади Контрэскарп, потом въехала на булыжную мостовую улицы Муфтар. По обеим сторонам улицы светились окна баров и витрины ещё открытых лавок. Мы сидели врозь, а когда мы поехали по старой, тряской улице, нас тесно прижало друг к другу. Брет сняла шляпу. Откинула голову. Я видел её лицо в свете, падающем из витрин, потом стало темно, потом, когда мы выехали на авеню Гобелен, я отчетливо увидел её лицо. Мостовая была разворочена, и люди работали на трамвайных путях при свете ацетиленовых горелок. Белое лицо Брет и длинная линия её шеи были ясно видны в ярком свете горелок. Когда опять стало темно, я поцеловал её. Мои губы прижались к её губам, а потом она отвернулась и забилась в угол, как можно дальше от меня. Голова её была опущена.
-
Няньчество
Ты скажешь, что останешься дома—будешь сидеть с детьми, а они такие милашки. Я пожелаю тебе прекрасного вечера и отвечу, что тоже сижу с детьми только целыми днями. На мне два студента: начинающий аспирант и заканчивающий магистр. Между ними пропасть. Несколько лет назад, слушая лекцию Энтони Роббинса по личностному развитию, я удивлялся его прямолинейности и нетерпимости. Он говорил, что «из куриц никогда не сделаешь орлов». А сегодня в который раз я убеждаюсь в правдивости его слов. Все они приходят слабыми и беззащитными. Но отличает их отношение к предмету. Я уважаю слабого, который проявляет интерес к делу, и характер, когда приходится туго и нужно разбираться самому. Я высоко ценю самостоятельность—качество которое развивается годами.
-
Головная боль
По большому счёту я понимаю, что блог—это никому не нужная затея, и пишу я в основном для себя. So be it. Третий дней подряд я просыпаюсь с чувством головной боли. Она не болит, а мягко напоминает, что она ещё на месте. По шкале Рихтера боль выражается 2–3 баллами. Лечение начинается с горячего душа и чашечки кофе, продолжается половиной таблетки Парацетамола, хорошей рок-музыкой, получасовым послеобеденным сном, телефонным разговором с друзьями и при необходимости заканчивается второй половиной таблетки Парацетамола и коротким часовым сном. И уже к раннему вечеру, часам к пяти, я нахожу себя в полном порядке и могу жить полной жизнью.